Он сидел в саду под оливой и разглядывал статую. Точнее то, что должно стать статуей позднее — кусок паросского мрамора, из которого он успел высечь лишь голову. У него не было никаких сомнений, что этот милетский заказ будет выполнен в срок, но всё же нервничал, поскольку работать абсолютно не хотелось. И дело даже не в том, что яркое солнце и шум моря отвлекали от статуи — он просто перестал её видеть.
Для художника не может быть ничего хуже, чем перестать видеть в куске мрамора своё будущее творение. Теперь придётся выдумывать заново, а ведь ещё полтора века назад его земляк Гераклит утверждал, что в одну и ту же воду нельзя войти дважды. Так это вода — человеку по большому счёту всё равно, в какую входить. А вот создать второй раз шедевр из одного и того же материала практически невозможно.
Вернуться к работе он не мог уже третий день — всё не шёл из головы разговор с женой. И чего ей надо? Рабы дом с садом поддерживают, ему за статуи платят неплохо, солнце светит, море шумит — так что ещё? Ну, и любит он её, а как не любить? Сколько он сил отдал, чтобы отговорить её от ухода в храм? Сколько нужно было написать стихов и создать её статуй, сколько уговаривать её отца, желающего сдать дочь в жрицы, убеждая того в своей состоятельности? Нет, стихи и статуи — пожалуйста, с удовольствием и любовью, но общаться с ростовщиком художнику всегда тяжело. А уж говорить с ним о такой идее как любовь — тяжелее вдвойне.
И ведь завершилось всё удачно, и жизнь приятна и удивительна… Так нет — Исмене постоянно что-то нужно. Бегает постоянно в храм? Так пусть бегает — каждому своё. Главное, что обещала не оставаться там насовсем. Подруги в гости приходят — ну, да ладно. Можно и в саду спрятаться.
Но иногда становится просто невыносимой. Вот, скажем, персы ей чем-то мешают — а чем? Такие же люди, такие же налоги, заказы опять же от них поступают — говорили, что его работы даже царю Артаксерксу понравились. Да и не потянуть сейчас эфесцам — персидская держава могущественна: хоть Артаксеркс велел своим наместникам распустить войска, хоть и взбунтовалась Фригия, но без помощи Афин восставать просто немыслимо. Пройдёт время, случатся новые восстания, Греция окрепнет — тогда может быть. А сейчас-то зачем безумства творить?
Так ведь нет — завела на днях разговор:
— Вот сидите по домам, как мыши, а персы нами помыкают.
— А что ты предлагаешь? — устало спросил он, уже ожидая скандала.
— Восстание нужно. Мы вот тут у храма обсуждали…
— Понятно, — он махнул рукой. — В общем, что постановили в итоге?
— Во-первых, надо поднять эфесцев, а то все сидят как ты, а, во-вторых, нужно звать Афины на помощь.
— Гениально. А делать-то что собираетесь?
— Нужен повод для того, чтобы вся Эллада объединилась против Артаксеркса. А для этого следует показать всем, как нас персы притесняют, — продолжала Исмена.
— Так они ж не притесняют, — удивился он. — Ты вот в храм ходишь регулярно, я скульптурами торгую…
— Тоже мне Пракситель — какие-то статуйки ваяешь, а великого так ничего и не создал, — жена расходилась всё сильнее.
— Между прочим, Пракситель меня лично похвалил и сказал, что из меня выйдет отличный скульптор, — он ещё попытался возразить, но куда там.
— Когда выйдет? — Взорвалась Исмена. — Когда у меня внуки будут?
— Ну хотя бы…
— Мне нужен великий муж, герой, а не тряпка…, — не унималась жена. — И зачем ты меня уговаривал за тебя идти? Была бы себе жрицей, жила бы в почёте и уважении…
Дальше он уже не слушал — продолжение было стандартным. Как и в вечер той ссоры, сегодня он отправился к своему другу — Оресту, который был весьма неплохим поэтом, причём щадившим при этом друзей, оберегая их от своего гекзаметра. Вторым положительным качеством Ореста было то, что он, игнорируя обычаи, потреблял вино неразбавленным, а потому общение было куда теплее и интереснее.
На этот раз Орест воздал должное Вакху уже с утра и пребывал в весьма угрюмом состоянии, лежа на скамье в саду и бормоча печальные вирши. Приходу друга он очень обрадовался и велел рабыне подать ужин.
— Что случилось? — поинтересовался поэт, когда вино уже было разлито по чашам. — Опять жена?
— Угу, — ответил скульптор и пересказал ещё раз суть проблемы.
— Ты знаешь, а она в чём-то права, — отхлебнув из чаши, заметил Орест.
— В чём? — возмутился предательством друга гость. — В том, что пора с персами воевать?
— Ну, почти, — умиротворяюще произнёс хозяин. — Когда-нибудь всё равно придётся — так почему не сейчас? Но я не про время, а про способ. Нам придётся привлечь внимание Афин, но вот как? Персы действительно ведут себя очень прилично, и какая нам разница — платить налоги им или Афинам? Боюсь, что вольности нам никто не позволит — или-или.
— Вот именно, что прилично. И веру нашу не трогают — не придерёшься.
— Это точно, — кивнул Орест. — Только вот пришли сведения, что Афины присматриваются к делам во Фригии и Мисии и очень даже не против туда влезть.
— Да ладно — им не до того. Они не знают, что с Македонией делать, куда им до Персии?
Друзья неплохо провели вечер, обсудив политику и предстоящие Игры, а потому домой он шёл чересчур неровной походкой. Если б его увидел кто-то из знакомых постарше — точно бы прочитал мораль, но в столь поздний час почтённые эфесцы уже были дома, а молодёжи к подобному не привыкать.
Исмена, разумеется, с порога начала объяснять, что он пьяница и бабник, и причитать на тему, зачем она вышла за него замуж. Он какое-то время пытался слушать, но не вытерпел, набрал воздуха в грудь и выдохнул:
— Сам не знаю. Глуп был, наверное.
— А… Почему?
— А когда, дорогая, мы с тобой хоть один вечер провели за последний год? То ты в храме, то по лавкам тряпочным, то с подругами…
— Да как ты смеешь!Я целый день в делах — с утра до вечера, мне некогда ерундой заниматься!
— Ну вот видишь, — мне и приходится по вечерам вино пить… По проституткам ещё не ходил, но скоро пойду.
— Бездельник! Лучше б полезное что сделал! Ни шедевр сваять, ни родине помочь! Мы-то самим дорогим готовы жертвовать, а они…
Он не стал возражать и поплёлся спать, бормоча что-то про себя. Ему снилось, что он Одиссей, уплывший далеко-далеко и отдыхающий на острове у гиады Калипсо, где и творить никто не помешает, и никаких семейных проблем.
Проснулся он из-за какого-то непонятного чувства тревоги, попытался снова заснуть, но ничего не получалось. Тогда он поднялся, одел хитон и отправился в гинекеум. Исмены в доме не было. Никаких сомнений в том, что жена ушла в храм, у него не было — а куда ещё? Он ничуть не сомневался, что любовников у неё не водилось — для этого она была слишком холодна. Да и в случае разоблачения теряла бы доброе имя, которое так ценила…
Он позвал раба и велел ему принести факел, который обмакнул в сицилийское масло, именуемое персами нефтью, и вышел из сада на улицу. Они жили не так далеко от храма — четверти часа пешком вполне хватило бы, но он был вынужден практически красться, прикрывая лицо гиматием. Ещё бы! Встреться кто из знакомых — как объяснять, что жена дома не ночует? Позор да и только…
Обычно огромный (размерами не менее стадиона) и величественный храм охранялся шестью стражниками, сидящими на ступенях, — заходить внутрь ночью им запрещалось. Но в эту ночь они все спали — лето: тепло, темно, тихо. Он попробовал разбудить одного из них, поскольку незваный ночной гость в храме в случае обнаружения практически обречен на смерть, но это ему не удалось — стражник дышал, однако на внешние раздражители не реагировал. Он огляделся — на площади перед храмом больше никого не было, а потому он беспрепятственно вошёл в храм.
В храме было абсолютно темно. Даже на жертвеннике не горел огонь, который обычно поддерживался непрерывно, поскольку считался священным. Вошедший провёл факелом вокруг себя, пытаясь разглядеть хоть что-то, и сделал несколько шагов вперёд.
— Исмена! — крикнул он полушёпотом. Ответом была тишина. — Исмена! — закричал он уже вполголоса.
Богиня Эхо ему помогла, и он услышал, как слева кто-то зашевелился. Он бросился в ту сторону, размахивая факелом. У внутренней колонны храма лежала женщина в жреческих одеяниях, но это была не Исмена. В эту минуту он окончательно понял, что в храме происходит что-то не то: стражники спят перед входом, жрица спит внутри. Он остановился, выпрямился и замер. Потом сделал глубокий вдох. Да, воздух в храме был явно отравлен — чем именно он понять не мог, так как этому мешали винные пары, им же и источаемые. Но похоже было на то же самое сицилийское масло. Или этот запах шёл от его факела?
Не раздумывая, он накинул край гиматия на лицо и потащил жрицу к выходу. В течение получаса он обошёл весь храм, и ещё три тела лежали на ступенях храма. Но Исмены он так и не нашёл. Он вернулся на ступени и, не шибко церемонясь, начал будить одну из жриц. Удавалось это плохо, но женщина всё-таки ответила, что Исмену в последний раз видели у входа в адитон — святая святых храма, где хранились самые редкие благовония и прочий важный храмовый скарб.
Оставив жрицу дышать свежим воздухом и кляня все эти масла и благовония, которые терпеть не мог, справедливо считая их одурманивающими, он кинулся в целлу. Факел догорал, и ему приходилось размахивать им всё сильнее, дабы огонь не погас. В противоположном конце целлы виднелась дверь в адитон.
— Исмена! — заорал он, Эхо отразила его голос от стен храма, и он заметил какое-то движение впереди. Он почти что бежал — движения замедляла лишь полная тьма за пределами отблеска факела. Вдруг сзади полился свет, он обернулся и чуть не упал — это вспыхнуло пропитанное благовониями одеяние на огромной статуе богини, которая через секунду вспыхнула вслед за тканью. Немудрено — покрытая тончайшим слоем серебра и золота статуя была деревянной.
Он не стал мешкать и бросился вперёд, отбросил факел, подхватил лежащее тело жены и помчался к выходу. Синее пламя уже облизывало хорошо промасленные кипарисовые ворота целлы, когда статуя богини рухнула с пьедестала.
— Эрита, Эрита, — прошептала Исмена, когда он опустил её на землю — подальше от храма. — Где она?
— Не знаю, — ответил он. — Где ты её в последний раз видела?
Эриту — подругу жены он знал. В своё время она не поддалась на ухаживания Ореста и в отличие от Исмены стала-таки жрицей. Он считал её довольно бестолковой и к тому же дурно влияющей на жену, но делать было нечего — пришлось снова войти в горящий храм и через несколько минут вытащить очередное живое, как он надеялся, тело.
Он начал тормошить жену, и через некоторое время она открыла глаза и забормотала:
— Мы хотели… сжечь… храм… я ж говорила… что самое дорогое…
— Зачем? — изумился он.
— Чтобы греки решили… что персы… и объединились… у нас получилось… масло… благовония… смола…
— Это, скорее, у меня получилось, хотя я точно этого не хотел.
— Я рада… ты — мой герой… твоя слава пройдёт через века…
Он уже не знал, как реагировать на весье этот бред, и посмотрел в сторону. На площадь, плывшую перед его глазами, вбегали люди и тут же останавливались, заворожённые полыхающей громадой. Растолкав толпу, в центре площади оказался пожилой мужчина:
— Я — Никон из городского совета. А ты кто? — обратился он к человеку, с ног до головы измазанному в саже и пропахшему сицилийским маслом.
— Герострат. Скульптор, — ответил он.
— Что случилось? Кто поджёг?
— Я, — ответил Герострат.
— Зачем?
— Она говорит, что ради славы, — он кивнул на жену…
* * *
Что было дальше — известно всем. Перед судом Герострат оправдаться не смог: поджёг действительно он, пусть и случайно, ночью проник в храм, усыпив стражников и жриц. Да и мотив имелся: Исмена произнесла замечательную речь, в которой с гордостью заявила, что Герострат был почти таким же великим скульптором, как Пракситель, но всё у него не получалось создать что-то равное шедеврам гения. А ведь именно творения Праксителя украшали храм Артемиды Эфесской. Вот и сжёг из зависти, чтобы хоть так прославиться — так звучал приговор.
Герострат толком и не понимал, что происходит, — всё казалось каким-то хмельным сном. И он был очень рад тому, что после первого глотка вина с цикутой увидел ту самую статую, к которой недавно охладел, — куда более изящную и совершенную. Какой там Пракситель — вот это был бы шедевр…
И понятия он не имел, что ни Афины ни, тем более, Фригии Эфесу на помощь так и не пришли. И не ведал, что имел все шансы увидеть свой город без персов — в ту же ночь, когда пылал храм Артемиды, далеко за морем родился Александр Великий, через 22 года изгнавший персов из Эфеса. И не знал он, что спасённая им из огня Эрита станет верховной жрицей нового храма, с архитектором которого Хейрократом…
Ну да ладно. Он допил вино и улёгся на скамью — перед его глазами была лишь та самая статуя — прекрасная, удивительная и живая…
Комментариев нет:
Отправить комментарий